Виктор Астафьев

С 11 по 13 октября 2015 г. в рамках программы международных культурных центров России «Перекресток культур 2015» в Красноярске пройдет масштабный международный культурный проект «Последний поклон», посвященный 70-летию со дня Победы в Великой Отечественной войне и Году литературы в России. Проект организован Красноярским театром оперы и балета при поддержке Министерства культуры РФ, Губернатора Красноярского края, Министерства культуры...

Звезда театра и кино народный артист России Сергей Гармаш выступит в Красноярском театре оперы и балета. 12 и 13 октября на сцене театра — литературно-музыкальный вечер, посвященный нашему земляку, писателю Виктору Астафьеву, и вечер балетов по его произведениям. Сергей Гармаш прочтет прозу писателя. Эти мероприятия состоятся в рамках проекта театра, посвященного 70-летию Победы в Великой Отечественной войне и Году литературы в России, который...

В череде мероприятий, подготовленных правительством и министерством культуры края к юбилею Виктора Астафьева, открытие фотовыставки в Доме журналиста, событие не такое уж грандиозное, как открытие обновленного мемориального комплекса в Овсянке и народного гуляния там 1 мая, в день рождения писателя, но для журналистского сообщества не менее значимое.

В одном из новых домов комплекса в Овсянке представлена переписка писателя с литературоведами и читателями, документы и фотографии. Однако, без снимков Анатолия Алексеевича этот ряд будет неполным. Так уж сложилось, что они познакомились, подружились и писатель, доверяя мастерству Белоногова, был рад его видеть не только на официальных, но и личных событиях. Так, от встречи к встрече, и накопился архив фотографий, которые не предназначались для печати, а сейчас стали историческими документами той эпохи.

Как справедливо отметил один из выступавших в Овсянке: «В этом мире всегда найдутся люди, которые с благодарностью будут вспоминать его добрые дела и читать его книги. Ведь именно в них оживает история великой страны, великой Сибири, великого Красноярского края».

На черно-белых снимках Анатолия Белоногова, сделанных в 80-90-е годы прошлого столетия, когда он работал фотокорреспондентом краевых газет, а потом «Правды», Астафьев ещё полон сил и замыслов. Вот он в родном селе, но 30 лет назад, вот шагает по Академгородку, вот с тогда еще молодыми красноярскими писателями (Бушков, Русаков, Пащенко, Задереев), вот с дочкой Ириной чистит грибы, вот поднимает рюмочку на застолье и покупает арбуз на базаре, а вот встречает Бориса Ельцина … Жизнь, вроде бы, обычного человека, но умевшего складывать слова в конструкции с необычным смыслом. Из интервью с В. Астафьевым: «Если они, потомки, не осмыслят и не осознают прошлого, у них не будет будущего. У порога их жизни всегда будут стоять, как стояли на пороге нашей жизни, авантюристы, подобные фашистам, готовые запутать их, заморочить им голову и повести за собой стадом на бойню за светлое будущее и за «жизненное пространство». Как актуально звучат эти слова в связи с событиями в Украине?!

Ещё накануне юбилея писателя Анатолий Белоногов вышел с предложением о создании выставки на президиум краевого отделения Союза журналистов России. Инициатива была поддержана, особенно ветеранами СЖ, которые в те годы встречались с Астафьевым. Например, Галина Шелудченко, по просьбе Виктора Петровича, первая исполнила романс на его стихи «Ах, эта осень». Свои записи бесед с писателем, не вошедшие в публикации, записанные в 1994 году, восстановил и опубликовал Алексей Тарасов, тогда собкор газеты «Известия»…

Немало разных историй было рассказано ветеранами красноярской прессы о встречах с Астафьевым, после открытия выставки, которое провел председатель Союза журналистов Красноярского края Василий Нелюбин. До конца мая фотовыставка памяти В. П. Астафьева будет находиться в красноярском Союзе журналистов на Мира,3, а потом переместится в выставочный зал Дивногорска и будет демонстрироваться в краевом литературном музее.

Геннадий Каледа

Фото автора

Первого мая — 90-й день рождения Виктора Астафьева

«А Енисей, не спящий даже ночью, крутолобый бык на той стороне, пилка еловых вершин над дальним перевалом, молчаливое село за моей спиной, кузнечик, из последних сил работающий наперекор осени в крапиве, вроде бы один во всем мире, трава, как бы отлитая из металла, — это и была моя родина, близкая и тревожная». Астафьев был таким.

И таким: «Мы потеряли свой народ. Русской нации больше нет. Есть жуликоватая шпана, мычащее стадо. Но и весь мир снова погружается в варварство, готов встать обратно на четвереньки. В ХХ веке земляне радовались многим изобретениям и открытиям, визжали от восторга. В ХХI будут плакать и креститься, чтобы вымолить у Бога прощение и найти способы избавления от бед, ими же содеянных <…>. Если они, потомки, не осмыслят и не осознают прошлого, у них не будет будущего. У порога их жизни всегда будут стоять, как стояли на пороге нашей жизни, авантюристы, подобные фашистам и коммунистам, готовые запутать их, заморочить им голову и повести за собой стадом на бойню за светлое будущее и за «жизненное пространство».

Его считают противоречивым. Делят астафьевские книги и его самого на разные периоды. Пеняли, что озлобился в старости, не оставлял читателям ни надежды, ни просвета. А по-моему, нет ничего противоречивого в любви и нежности к своей земле и ненависти ко всему, что уродует ее и ее обитателей. И это очень логично и правильно — говорить своему народу в глаза о его рабстве. И жалеть его. Глупо было как раз требовать просвета — если его не видно. Тем более требовать от человека, прошедшего детдом, войну, послевоенный голод, израненного, похоронившего детей и друзей.

Всегда хотелось говорить с Астафьевым о прозе и поэзии, о музыке и чудесах этой жизни, о горах, Енисее, Сыме, тайге («Что же самое хорошее было в моей жизни? Лес, тайга, бесчисленные хождения по ней…«). А под диктофон, для газеты, спрашивал в основном о жизни такой, какая она в России есть.

Время все то же: и сейчас остро не хватает авторитетных для нации прямых и не-лживых высказываний, точных диагнозов.

Я тогда работал в «Известиях», это было совсем другое издание, кто помнит. Напечатано было далеко не все, что предлагал, — газеты не резиновые; какие-то мысли и воспоминания пришлось резать. Да и отправлял не все, что записано. Сейчас, чтобы прослушать те пленки и найти ранее не опубликованные эпизоды бесед, пришлось искать магнитофон под кассеты из 90-х.

Стоило того. Обогрелся. Голос — живой. Задыхающийся, но сильный и взыскующий. Слушайте.

28 апреля 1994 года:

— Начинался-то век хорошо! Вплоть до 14-го года все дела шли ничего, только вот уже незаметно пулемет создали — правда, изобретатель долго его продать не мог; за спиной что-то делалось, в третьем году и в пятом уже начинали мутить мир и расслаивать. А потом как обезумели. По существу, так и не останавливались до 45-го. И уж так кровью сильно умыли в 39-45-м мир — его середину, умыли маленько и Америку — но не так, как нас… Отправляли на фронт ненадолго. Как на бойню. Так и было: умирали по дороге на фронт, в первом бою. Особенно в пехоте. В атаке солдат мог быть 15–20 минут, в наступлении — несколько дней. Меня три раза ранило, каждый раз где-то на исходе десятых суток. На Днепровском плацдарме — на восьмой день… С передовой-то мало кого сейчас осталось, здоровы и бодры комиссары. Меня внуки держат.

Вот что мне важно понять. 1945-й. У Бродского, помните: «Кто в пехотном строю смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою»? И вновь взялись строить социализм. Вождю народов вернувшиеся с той войны простили все? Это прощение, которое выше справедливости, или что-то другое? И грех ли долготерпение? Нет, даже не в этих понятиях. Хочу понять, что внутри было, как это психологически происходило, когда победители, маршалы и рядовые, вновь позволили вытирать о себя ноги.

— Никто не думал никого прощать. Просто уж так в оборот жизнь взяла в 46-47-м годах, они особенно тяжкими были, два первых послевоенных года, вплоть до отмены карточек… Вот сейчас говорят: «Тяжело жить». Кто говорит — не знает, как невероятно тяжело может быть, нашего-то брата уже мало осталось… Очень тяжело было. Сейчас можно хлебом наесться досыта. А тогда в очередях за хлебом людей давили насмерть. Нам не до партийных полководцев было: они там гуляли, пили, орденами себя награждали, хвалили себя за гениальность свою. В эти годы они много для себя сделали, началось строительство этих больших домов в Москве, грандиозных памятников. Они не понимали, что народ погибает, деревня — пустая, скоро их кормить некому будет. На войне потеряли 13 миллионов рядовых — а значит, крестьянских детей. Комиссары в это число, извините, не входят. Так теряли деревню. Запрет на аборты тогда погубил еще 5 миллионов женщин. От голода умирали. Я же видел, как вставали в военкомате на учет демобилизованные, — тучей мы плыли. Мы же все друг друга знали, город небольшой. И я же видел потом, как ребята эти падали от заброшенности, ран, словно здоровый молодой лес. Тут самая страшная причина, о которой не говорим.

А они ведь, между прочим, дабы народу брюхо набить, продавали хороший хлеб — чтоб на выручку купить плохого. Мы даже в войну через Финляндию, Норвегию один эшелон хлеба пропускали в Швецию — потому что одна семья изволила есть только русский, саратовский. У этого хлеба интересная история. Его сделали малые ребятишки. Так было: «Я пойду гулять, играть». — «На вот ковшик, зерна отбери: колотое — скоту, уродливое — на помол, крупное, может, из всего ковшика одно, — положи отдельно». Так за несколько столетий саратовские ребятишки по горстке отобрали нам великий хлеб, с самой лучшей клейковиной. И мы продавали его до 57-го года. В 57-м мы заслали «овсюг», и они нам в эмалированных цистернах вернули последнюю партию хлеба и не стали больше покупать.

Да, после каждой большой войны обязательно бывали в странах внутренние волнения. Ну так и после каждого страшного боя были молебны: молились все вместе, от рядового до маршала, становясь на колени (кстати, и Веллингтон после Ватерлоо), и отмаливали у Бога грехи за только что пролитую кровь. Это было обязательно. Мы были первой армией в мире, что воевала без Бога… Даже у фашистов, которых мы очернили всяко, хотя во многом превзошли, на пряжке было написано: «С нами Бог», и, может, оттого не все они обалдели, и какая-то низшая часть солдат, верующих, не творила уж самых страшных преступлений. Мы приписали всем немцам грехи карателей второго и третьего эшелонов, что шли за фронтом, — СС, абвера. А на передовой наши ребята, как и они, не боялись попасть в плен. Как-то вечером к нам перешли сразу 18 человек. Сначала мы думали: в наступление пошел фриц. Но перешли, показали, что оружие у них смазанное, никакого зла не было, не стреляли. А привел их молодой парень: у нас — сентябрь, благодать — спелые яблоки висят, помидоры, урожай. Они объясняют, что им, мол, надоело есть какой-то горох с тушенкой. Накормили. Никакого зла от них физиологического мы не ощущали.

Мы цитируем Розенберга, приводим только крайние высказывания. Но и наполеоновская, и немецкая армии шли завоевывать и осваивать дикий край. Столкнулись с нашим бедным, но милосердным народом, и что-то внутри произошло у многих из них. Я же бывал на Западе, разговаривал с людьми. Стравили, конечно, народы, потом уже остервенились. Дядя мой в Дивногорске жил — хитрован, он сдался в плен, потом убежал. Чё не бежать-то было? Немцы возили смотанную проволоку на алюминиевых колышках, одной ниткой обносили пленных и говорили: «Иваны, если убежите — мы вас будем пух-пух». Сами уходили, водку пили, не охраняли. Никто не бежал.

Немцы уже в первые годы после войны стали рассказывать правду о ней. В 50-е выходят «Не убий» Рихтера, «Время жить и время умирать» Ремарка. Но Ремарк не был на этой войне, а Рихтер воевал, и я был ошеломлен этой правдой — мы не могли так писать: цензура — это одно, но помимо нее мы в любом случае будем писать с уважением, любовью к своему народу, а он написал с ненавистью к своим — к тому народу, кто стал ловить отступающих немцев в 45-м и вешать на фонарях.

А грех ли — наше долготерпение? Грех — в том смысле, что обязательно это всегда плохо в России заканчивается, уж такой кровью… Видел однажды: колхозная лошадь — спина, шея сбиты, одна подкова на четыре ноги, и еще какой-то придурок начал ее <…> лупцевать. Через 15 минут, брыкая тощим задом, она разнесла все в щепки, только он живой, слава богу, остался, и потом еще бежала куда-то с рваной шлеей — она ж колхозная, расползлась, с одной оглоблей и хомутом; умчалась, докуда сил хватило, в поле… и там упала. Вот этого боюсь, что, как колхозная лошадь, страна разнесется, всю сбрую, все хозяйство — в щепки. И будут же бить кто кого попало! Не «красные» на «белых», все смешается, счеты сводить будут: ах, курва, у тебя пенсия на 15 тыщ больше!

Уже подходя к дверям Астафьева, вдруг понял, что подарочный набор ручек, который я ему нес, — таких, какими он писал, перьевых, — немецкий. Понимал, что никакой ненависти к немцам у солдата-окопника, если она и была, давно уж нет, и все же. Как я-то сам буду выглядеть с таким подарком? Но когда В.П. рассказывал о колхозной лошади, понял, насколько глупы мои опасения и как глубоко мне стоит засунуть обыденную мораль и обывательские предрассудки. Вспомнилась сразу хрестоматийная сцена с Ницше: он выходит из отеля, видит, как кучер избивает кнутом лошадь. Бросается к ней, обнимает ее за шею, плачет. Плачет, обрушив всю свою философию, все свои беспощадные и циничные умствования, замолчав после этого уже навсегда, навеки расставшись с человечеством и проведя остаток жизни в невменяемости. О чем я вообще думал, нет ни эллина, ни иудея, есть лишь страдания всего живого на планете, слезы в одних глазах и сочувствие в других.

— Мы даже на передовой, умирая, вшами живьем съедаемые, всё в чем-то были виноваты и должны. Ну должны, ладно. Но в чем виноваты? Не так окопался, не туда стреляешь. Вот что: с того момента, как армия стала столь огромной и почти неконтролируемой, как изобрели оружие, против которого нет защиты (а от него нет — пусть не пудрят мозги, ничем мы не защищены от водородного оружия), человечество подписало себе смертный приговор. И ведь инстинктивно, какими-то железами, не умом даже, подкоркой оно понимает, что обречено.

И боюсь, что совершенно правильно Леонтьев пророчествовал. История завершится Россией. Она погубит мир. То было сказано задолго до революции и всех потрясений. Смертельное для всей Земли оружие попало самым незрелым — нам да североамериканцам. Те 200 лет живут, и мы — тысячу. И что мы? Грозили все время, как мальчишки, друг другу: хошь, спалю?! Сейчас чиркну или немного погодя! Что с ними, охальниками, делать? Шуметь — только подзадоришь. А, не дай Бог, упадет Тунгусский метеорит второй, и будет взрыв? И начнется ядерная война. Потому что ответят. Мы да североамериканцы — дети! Русский народ — дите, молодой народ. Да, гениальный во многом, были гении и еще, наверное, будут, и не всегда в оружейном деле и в милитаристском направлении… В Тобольске Софийско-Успенский храм, ему за 300 лет. Какая древность, говорим. Самое старое здание за Уралом. А в Греции на праздновании 900-летия Патмосского монастыря Иоанна Богослова я не слышал от народа, что этот монастырь — древний. Нормальный возраст. Дети мы. Посмотрите на испанцев: у них, даже когда радуются, в глубине глаз сохраняется печаль. За ними — история, знание чего-то. А за вашингтонцем что?

Вот какая штука: можно много говорить, близится ли финал истории, российской или всего человечества, но человека задевает за живое совсем другое. Для меня, например, выражение космического трагизма — «Людочка». Меня в свое время она потрясла.

— Я не выдумал эту историю. Это маленькая, строк 25, заметка, прочитанная в вологодской газете. Конечно, знаю множество страшных преступлений, выступал ведь я и в лагерях, уж такое слышал! Но замысел — такая тайна, которую никто из художников не отгадал. Читатели разгадывают только. Почему эта судьба, именно эта заметка так задела мое сознание, почему назвал Людочкой… Я причем ее облик представлял. И читал как-то рассказ вслух в библиотеке, за столом сидела девочка, закончившая наш пединститут, по облику точно совпадающая с тем, что я держал в своем воображении. Она так рыдала — ее отпаивали водой; мне говорят: «Виктор Петрович, можете с ней поговорить?» О чем?! Чтобы услышать еще одну историю, как сломали судьбу русской девочке, приехавшей из деревни? Я слышал их миллион, этих трагедий — они рушатся на нас, на меня… И, наконец, слепил судьбу этого ни в чем не виноватого ребенка. Ну вот там князя Болконского убивают, депутата Айздердзиса. Это фигуры. А эта бедная девочка, которую сделал отец-алкоголик, она-то в чем виновата? Вы перед ней все виноваты! Мы. Мы, живущие в таком мире и соглашающиеся с ним.

…Люди теперь некоторые пытаются жить хотя бы в домашнем, узком кругу по правде. Пусть они ее понимают деформированно, кто-то вообще не понимает, что такое правда, но кому-то уже внушили, что надо начинать с себя. И это очень важно. Пусть мы не все до конца понимаем, но что-то между собой, в себе уже у нас произошло. Маленькую, очень веселую повесть для детей напишу (повесть, еще называл сказкой, «Приключения Спирьки» — о своей собачке в деревне Быковке под Пермью, где «мы прообретались лет семь, как оказалось потом, самых плодотворных в моей работе и самых счастливых в нашей жизни» — Астафьев так и не закончил. Пробовал диктовать, когда — после первого инсульта — рука уже не действовала, но бросил, поняв, как отличается это от того, что он писал рукой. — А. Т.) Именно поэтому и напишу, чтоб доброту пробуждать в ребятах и трудолюбие, буржуазную бережливость — может, и к этому придем. Ведь главное у буржуазии, в чем я, поездив по миру, убедился, — трудолюбие и бережливость. Мы ж утратили и то, и другое. Ничего и никого беречь не умеем — ни себя, ни своих детей.

В то же время на каждом углу наши патриоты блажат: родину распродаем. Что распродали-то? Вот недавно лекцию читал в Швейцарии, в университете. Там, где Рона впадает в Женевское озеро, где Шильонский замок, стоит красивое дерево. Издалека кажется, это дуб, и будто он прямо в воде стоит. Ближе подойдешь, виден маленький остров. И вот это дерево и островок принадлежат англичанам. Когда-то англичане купили их у швейцарцев. Это меня умилило. Взяли, наверное, за это мешок золота. Ну так и что, распродали они родину? Не сидят же там сейчас англичане. Видел, как дно там чистят. И никаких конфликтов, никакого напряжения, никто из местных патриотов и не думает эту красоту спилить или спалить… Слева от этого дерева, неподалеку, кладбище, где похоронен Владимир Набоков. Был я на его могиле. Поклонился.

… Да, много мерзости, пакости, но она всегда была, и в каждом народе. А у нас ее взрастили. Но сейчас и много хорошего происходит. Не хотим замечать. Думаю, сегодня люди стали чуть получше. Мы вот соберемся за столом, говорю: раз уж взялись обличать, давайте подсчитывать. Скажите, кто тут сволочь. Разберемся — нет таких. Ну, а нас ведь 20 человек! А ты своих подсчитай. Вот видишь…

4 декабря 1997 года:

— И к концу прошлого тысячелетия человечество в тяжелом состоянии подходило. У Цвейга это хорошо описано. Оно утратило искусство мореходства, знания океана, географии, судостроения, перезабыло все, что знали финикийцы, греки, римляне. Люди разучились странствовать, строить, жить. Утратили лоции, освоенные в походах на кораблях, и снова стали заходить в пещеры. Говорю про христианский мир, который ютился тогда на Пиренейском полуострове, вокруг Средиземного моря. Люди впали в страх, ждали второго пришествия Христа, Страшного суда. От страха, от смущения и начали вытворять черт-те что — все равно не жить, и осудят всех, все грешны. Умирали от кровосмешения, запивались. И только через столетия с путешествия Магеллана началось возрождение и искусства, и жизни вообще. Четыреста лет потребовалось для того, чтобы восстановить нормальное состояние человека, нормальную жизнь. Помогли поднять с колен людей и Микеланджело, и Рафаэль, и Боттичелли, многие-многие имена эпохи Возрождения можно называть.

Вот тогда на рубеже тысячелетий люди ждали второго пришествия и Страшного суда. Они ждали, а мы уже ничего не ждем. Нами руководят только инстинкты. Весь мир подходит к концу тысячелетия в очень плохом состоянии, а уж в этом мире мы где-то в обозе плетемся, все худшее от него на ходу подхватываем…

Планета наша задумана хорошо. Все для жизни есть. И живем: 15 200 войн учтено за все время, в них погибло три с лишним миллиарда человек. А сколько при этом еще и животины, тварей, ни в чем неповинных, — волков, лошадей, собак, кошек… Мы не на земле живем — на мешке с костями, а в середине кровь булькает. Нас, русских, сейчас 600 миллионов было бы, если б не войны, революции и преобразования. И земля ныне лежит безлюдной и пустой на сотни верст, словно дикое поле.

Алексей Тарасов

Это совместный проект Фонда «СУЭК-Регионам», Благотворительного фонда им. В. П. Астафьева и министерства культуры Красноярского края.

«Пролетный гусь» поставлен по одноименному произведению Виктора Астафьева. В его основу легли два рассказа писателя — «Пролетный гусь» и «Бабушкин праздник». Режиссер спектакля — Марина Брусникина, заслуженная артистка Российской Федерации, в 2004 году за спектакль «Пролетный гусь» вместе с коллегами по постановке была удостоена Государственной премии РФ. В 2010 году Указом Президента награждена орденом «За заслуги перед Отечеством».
На «Пролетном гусе» испытываешь подлинный восторг от сюжетной литературы. История посвящает в таинство семейного праздника, когда веками выдерживаемый ритуал деревенской трапезы ломается о крепкую сибирскую породу. Кульминация спектакля — последняя охота Данилы, которая становится последней попыткой спасти безнадежно больного сынишку. Между самоощущениями двух рассказов Астафьева — напряженная «вольтова дуга» жизни, которую хочется назвать настоящей.
Спектакли состоятся в Красноярском Театре Юного Зрителя.
Для справки
Московский Художественный театр создан в 1898 г. К. С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко под названием Московский Художественный театр (МХТ). Московский Художественный театр — первый в России театр, осуществивший реформу репертуара, создавший собственный круг тем и живший последовательной их разработкой от спектакля к спектаклю. Среди лучших спектаклей МХТ постановки по драматургии А. П. Чехова, М. Горького, а также «Горе от ума» А. С. Грибоедова, «Синяя птица» М. Метерлинка, «Месяц в деревне» И. С. Тургенева, «Гамлет» У. Шекспира, «Мнимый больной» Мольера и др.

В селе Овсянка открылся обновленный мемориальный комплекс Виктора Петровича Астафьева. Его открытие приурочено к 90-летию со дня рождения великого русского писателя. В этот день в Овсянку из разных городов страны почтить память Астафьева приехали друзья, литературоведы и поклонники творчества писателя. Рано утром они вместе с Губернатором края Львом Кузнецовым возложили цветы на могилу Виктора Петровича Астафьева, а после осмотрели обновленный мемориальный...

В Красноярском театре оперы и балета готовится к открытию выставка, приуроченная к празднованию 90-летия со дня рождения великого сибирского писателя Виктора Петровича Астафьева. С 5 мая в фойе второго этажа все почитатели творчества мастера смогут посетить несколько экспозиций, посвящённых жизни и творчеству В. П. Астафьева.

Тематика выставки объединит двух художников — писателя В. П. Астафьева и дирижёра и основателя Московского театра «Новая Опера» Е. В. Колобова.

Этих ярких талантливых людей эпохи связывала крепкая дружба. Писатель и музыкант находили вдохновение в творчестве друг друга. Это было созвучие двух родственных душ, которое по-новому осветило последние годы их жизни. Евгений Колобов считал произведения Виктора Петровича образцом музыкальной прозы. Дирижёр писал: «Астафьев в своей прозе — великий Музыкант. Его книги для меня целый мир, равновеликий Великой Музыке».

Экспонатами выставки станут уникальные архивные фото и видеоматериалы, статьи, неопубликованные рукописи писателя, фрагменты переписки В. П. Астафьева с ведущими российскими деятелями культуры. Большая часть публицистического наследия писателя (эссе, размышления, доклады, рецензии, монологи) представлена в экспозиции выставки впервые.

Одна из тем выставки посвящена Астафьеву в театре. Афиши спектаклей и фильмов, поставленных и снятых по произведениям мастера: «Сон на Белых горах», «Печальный детектив», «Таёжная повесть», «Царь-рыба» (балет С. Боброва), спектакли Театра Моссовета и др. — на время выставки расположатся на стенах театра.

Экспонаты любезно предоставлены Красноярским краевым краеведческим музеем, Благотворительным фондом Евгения Колобова, родственниками и друзьями В. П. Астафьева и Е. В. Колобова, музыкантами Красноярского симфонического оркестра.

В 2014 году исполняется 90 лет со дня рождения знаменитого сибирского писателя Виктора Петровича Астафьева. В рамках празднования этой знаменательной даты, Фонд им. В. П. Астафьева готовит обширную программу и в первую очередь — это Фестиваль «Затеси», в который войдут уже традиционный литературный конкурс «Душа Сибири», а также конкурс прикладного искусства «Пробуждение земли» и фольклорный конкурс «Конь с розовой...

Книги Виктора Астафьева люди никогда не перестанут читать, а для деятелей искусства они служили и продолжают служить источником творческого вдохновения.

Так, в КГУ под руководством профессора Галины Шленской кипит работа по составлению коллективного сборника о жизни писателя. Участники красноярской студии ксилографии Михаил Яровиков и Оксана Гудвил выставили свои иллюстрации к «Царь-рыбе» и «Последнему поклону» в московском Центральном доме художника.

Свою лепту в череду юбилейных мероприятий вносят и красноярские музыканты. В начале года известный в крае композитор Александр Кузнецов встретился с работниками библиотеки-музея им. В. П. Астафьева в Овсянке, которые попросили его провести для читателей небольшой авторский концерт. Кузнецов, аккомпанируя себе на баяне, представил написанные им песни «Последний поклон» (стихи Натальи Анишиной) и «Саранковая родина» про Ярцево (в «Царь-рыбе» этот поселок называется Чушь). Прозвучали и другие песни, имеющие отношение к творчеству писателя или просто любимые им, например «Черемуха душистая». Известно, что Астафьев был первым слушателем некоторых песен композитора.

Вдохновленный теплым приемом, востребованностью песен у публики, Александр Кузнецов обратился к ректору Красноярского педагогического университета им. В. П. Астафьева с идеей провести серию концертов, посвященных юбилею великого земляка. Николай Иванович Дроздов идею одобрил, был создан оргкомитет по проведению в городах края авторских концертов Кузнецова, посвященных 80-летию Астафьева.

Первым, кто принял у себя тематический концерт, был председатель комитета по культуре Дивногорска Василий Обыденко. Не только старшее поколение жителей города, но и молодежь собрались в местном ДК «Энергетик» на большой концерт памяти писателя. В концерте приняли участие вокальный ансамбль «Раздолье» КГПУ, ансамбль «Мелодия» (руководитель Людмила Русина), заслуженная артистка России Светлана Кольянова, певец Борис Ванетик, лауреат международных конкурсов Вера Баулина, вели его Наталья Горелова и Людмила Черепнина.

За последний месяц любимые песни Виктора Астафьева прозвучали в нескольких городах края. В апреле артистов с программой «Последний поклон» ждут в Зеленогорске, Сосновоборске и Железногорске. Если у кого-то из читателей «Красноярского рабочего» есть песни, посвященные Виктору Астафьеву, они могут обратиться к Александру Кузнецову или в оргкомитет КГПУ. Писатель воспевал душу русскую и наш край в прозе, а теперь музыканты, певшие для Астафьева при жизни, видят свой долг в том, чтобы славить его в песне.

В этот день литературная общественность вспоминает Виктора Петровича в связи с 86-й годовщиной со дня его рождения.

В краевых библиотеках в течение мая будут работать книжно-иллюстративные выставки по творчеству Виктора Петровича.

Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края (ул.К.Маркса, 114) приглашает на выставку «Виктор Астафьев: страницы жизни и творчества». В экспозиции представлено около 300 книг по трем тематическим разделам «Жизненный путь писателя», «Военная тема» и «В гостях у Виктора Астафьева».

В филиале краевой юношеской библиотеки (пр.Металургов, 14в) открыта выставка «Великий, славный сын России», в которую вошли книги Виктора Петровича (присутствует ряд изданий с автографом писателя), произведения других авторов о В.П. Астафьеве, а также тематические публикации в периодических изданиях.

Краевая специальная библиотека - центр социокультурной реабилитации инвалидов по зрению в преддверии 65-летия Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг предлагает вниманию посетителей экспозицию , посвященную военной прозе Виктора Петровича Астафьева, «Не умолкает во мне война...», в которой представлены произведения писателя на различных носителях - это аудио-книги, книги, изданные по системе Брайля и книги с укрупненным шрифтом. Также ко дню рождения В.П. Астафьева организован цикл читок произведений писателя «Наш последний поклон».